Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава

– Если я буду помогать, ты ведь не отошлешь меня? – спросил он. – Ты ведь позволишь мне остаться с вами?

– Да, – рассеянно произнесла я. – Думаю, да.

Он немного вздохнул, не знаю, от облегчения либо от ублажения. Думаю, он еще постоял там, смотря на меня. Я не увидела, когда он тихо выскользнул Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава из комнаты.

Когда Мари встала с кресла и поглядела на меня, ее лицо побелело, как воротник ее платьица. Я не понимала, почему она так на меня глядит. Я просто спросила, не желает ли она посмотреть на малыша. Она не ответила, только смотрела на меня, и я вдруг с удивлением пошевелила мозгами Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, что она, может быть, ревнует. Она подошла к роялю, где посиживал, смотря на нас, Эрик.

– Твоя мать очень больна, – произнесла она тихим, напряженным голосом. – Я пойду попрошу доктора Бари придти поглядеть ее.

– Не надо, – твердо произнес он. – Мать не любит доктора Бари и не желает, чтоб он приходил сюда. Если Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава вы его приведете, я не впущу его.

– Эрик… – беспомощно сделала возражение она, – постарайся осознать…

– Я думаю, вам пора идти, мадемуазель, – его глас с убийственной властностью перекрыл ее дрожащий лепет, и Мари уставилась на него с недоверием, граничащим со ужасом. Позже она резко ринулась ко мне и Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава стала трясти меня за руку.

– Мадлен… слушай. Я на данный момент же возьму твой плащ и отведу тебя в деревню. Я собираюсь… – она ахнула от страха, когда длинноватые пальцы Эрика сомкнулись на ее запястье.

– Я думаю, вам пора идти, – повторил он с опасностью. – Я желаю, чтоб вы ушли.

Она вырвалась из Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава его захвата и оперлась о каминную полку. Со смутным любопытством я увидела, что она рыдает.

– Я вынуждена огласить медику Бари, – лихорадочно зашептала она для себя под нос. – Нужно сказать ему, какие ужасные вещи творятся в этом доме.

– Она не желает, чтоб он приходил.

Я смотрела, как она Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава отступает, а Эрик шагает к ней.

– И чтоб вы приходили, она тоже не желает… чтоб вмешивались не в свое дело… задавали вопросы… вы ее утомляете.

Мари не стала рыдать и посмотрела на меня, как будто не веря, что я и не пробую приостановить Эрика. Когда мальчишка принес ей плащ, она взяла его Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, не произнеся больше ни слова, и вышла следом за ним из комнаты, двигаясь, как лунатика.

– Вы не беспокойтесь, – тихо произнес он, открывая перед ней дверь. – У матери все отлично, но она больше не желает принимать гостей. Всего неплохого, мадемуазель. Спасибо, что зашли.

Она что-то ответила Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, я не расслышала. Со размеренным равнодушием я слушала, как ключ оборотился в замке, и скрипнули засовы. Через некое время он возвратился в комнату и встал около моего кресла, с заботой смотря на меня.

– Хочешь, сыграю тебе? – спросил он.

– Да, – мечтательно улыбнулась я. – Концерт для фортепьяно, до мажор.

Он сел Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава за рояль и начал играть по памяти, со собственной обыкновенной неописуемой легкостью, обволакивая меня теплыми и полными томления звуками, уносившими меня все далее от действительности. И не было у меня других стремлений и желаний, не считая как оставаться надолго в мире, сделанном его воображением. Денек прошел, как и все мои деньки Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава в то время, в умеренном легком тумане. Я стопроцентно доверила себя Эрику. Я отказалась от всех решений и сознательных размышлений и стала просто удовлетворенным зрителем, отстраненно наблюдавшим за происходящим.

Весь денек он посиживал и работал над серией проектов строения, каких я никогда ранее не лицезрела – сооружением так необыкновенной Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава и необычной формы, что только по профилям – фронтальному, заднему и боковым – я вообщем сообразила, что это здание. Я терпеливо ожидала, когда он окончит и опять поиграет мне, но на него напал неудержимый, гневный экстаз творения, я не осмеливалась отвлекать его. Опять и опять он сминал листы бумаги и кидал Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава в камин с сердитым разочарованием. И когда Саша заскулила, пытаясь привлечь внимание, и тронула лапой его руку, он с нетерпеливым раздражением выставил ее и запер в черном саду. Это было так не похоже на него, что я вышла из охватившего меня летаргического ступора. Я в один момент увидела Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, каким он станет, когда вырастет – стопроцентно поглощенным собственной страстью к совершенству, величавым и ужасным в свирепом стремлении творить. Ему должно было исполниться девять летом, а его уже задело суровое и непредсказуемое величие старых греческих богов. Придет время, как и предвещал отец Мансар, когда для него закончат что-либо значить Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава барьеры, что ограничивают и связывают людские существа. Он сам будет законом себе, и его не будут тревожить скучноватые понятия добра и зла – удел смертных. Душа, потерянная для Бога.

Было уже мрачно, когда он, в конце концов, отложил карандаш с утомленным и удовлетворенным вздохом. Его взор автоматом скользнул к камину Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава и в изумлении заметался по комнате.

– Где Саша? – с беспокойством спросил он.

– В саду, – нахмурилась я. – Ты запамятовал, Эрик? Она мешала для тебя, и ты…

– Ты не должна была выпускать ее в сад вечерком, мама. Она древняя, а там холодно.

Я села в кресло, утомленная и раздраженная его неколебимой уверенностью, и Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава немного встревоженная этим странноватым провалом в памяти. Неуж-то он всегда будет с таковой легкостью забывать поступки, вспоминать о которых ему неприятно? Но до этого, чем я собралась с силами, чтоб ответить на его обвинение, тоскливый скулеж за дверцей сменился обезумевшим лаем, когда Саша спрыгнула с крыльца Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава и понеслась к воротам.

– Глядите! – кликнул глас на улице. – Собака уродца!

В окно я увидела мечущийся свет фонарей, а мгновенье спустя в ворота полетели камешки. Когда Саша взвизгнула от боли, Эрик вскочил на ноги и помчался к двери, но я подбежала к ней первой.

– Нет! – кликнула я. – Ты что, не понимаешь Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, что они стараются выманить тебя? Они уничтожат тебя, если ты выйдешь… Эрик!

Глаза в прорезях маски засияли желтоватым от ярости. Когда он с несусветной силой отшвырнул меня в сторону, я ударилась головой о столбик перил лестницы. Пару минут я могла только крючиться на полу и с неверящим Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава страхом слушать стршный рев толпы и яростные клики Эрика. Хохот и клики… Некий мужик тонко завизжал от боли, когда злой лай Саши достигнул невообразимого крещендо, а позже резко закончился с одним долгим, жалобным криком. А позже Эрик заорал в сумасшедшей ярости:

– Я убью вас! Я всех вас убью!

Пошатываясь, я кое-как Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава поднялась на ноги и двинулась к открытой двери, но свет фонарей уже удалялся по дороге, масса уходила, испуганная демонической яростью разъяренного малыша. Лицезрев, как Эрик тащится вспять по мощеной дорожке, неся Сашу на руках, я сходу сообразила по ее противоестественно повернутой голове, что ей сломали шейку. Я Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава протянула к нему руки, но он прошел мимо, как будто меня и не было. В шоке я пошла за ним на кухню и увидела, что он стоит на коленях около кровавого комка шерсти, его худенькие плечи тряслись от рвущих душу рыданий. В свете масляной лампы я увидела, что маску сорвали Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава с него в стычке, и на желтоватой коже темнели ссадины. Кровь заливала ему глаза, и когда он поднял руку, чтоб вытереть ее, у меня перехватило дыхание. Кровь на его сорочке не была сашиной, как я пошевелила мозгами поначалу. Пятно крови росло и расплескивалось, видимо, кто-то пырнул его Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава ножиком. Похолодев, я взяла его дрожащей рукою за рукав.

– Пойдем, – прошептала я. – Для Саши ты уже ничего не можешь сделать.

– Я должен ее похоронить, – ответил он с тупым отчаянием. – Я должен ее похоронить и спеть по ней реквием.

– Ты не можешь! – в страхе выдохнула я.

– У нее будет Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава реквием! – прорыдал он. – Реквием, чтоб ее душа вознеслась к Богу!

– Да, – стремительно произнесла я, молясь в душе, чтоб мне простили это кощунство. – Но не на данный момент. Тебя ранили, Эрик, ты понимаешь? Для тебя нужно прилечь и отдохнуть, пока я займусь раной.

– Я должен ее похоронить, – повторил он, будто бы Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава не слышал ни слова. Пошатываясь, он встал на ноги, и, хотя пятно крови на его рубахе угрожающе расползлось, я понимала, что не могу приостановить его. Пусть раненный и сломленный горем, он все равно был посильнее меня, и был полностью способен кинуть меня через всю комнату, если б я попробовала Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава противостоять его сумасшедшей решимости. Неся фонарь, я молчком освещала ему путь во фруктовый сад за домом. Со слезами на очах я следила, как он пробует прорыть могилу в жесткой, как железо, земле. Он не позволил бы мне помогать, и я скорчилась на травке рядом с медлительно твердеющим телом Саши, гладя Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава перепутанную шерсть и морщась при звуках болезненно томного дыхания Эрика. Слушая дрожащие нотки Dies Irae, я закрыла глаза и сжала рукою распятье на груди.

– Прости его, Отец… прости его! Он – всего только рассерженное дитя. Он не соображает, как грешит…

Когда все завершилось, Эрик кое-как добрался в Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава дом и упал на софу в гостиной. Я отодрала присохшую сорочку, но крови было настолько не мало, что я сначала даже не могла осознать, где рана, и меня окутала паника.

– Мадлен! – Я обернулась с облегчением и увидела в открытых дверцах Этьена, в одной руке он держал шапку, в другой – сумку. Одним широким Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава шагом он оказался около меня и с опаской наклонился над софой.

– Кто это сделал? – спросил он с прохладной яростью.

– Я не знаю… масса… мужчины, мальчишки… Они уничтожили собаку. Он дрался с ними, а позже… О Боже, Этьен, это серьезно?

Он нахмурился, опытными пальцами исследуя рану.

– Легкое не Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава задето, подфартило ему. Согрей-ка воды и принеси незначительно соли.

Я сделала, как он повелел, и стала с беспокойством следить, как ловко Этьен обрабатывал рану моего отпрыска. Он был очень спокоен, и ничто в его поведении не указывало, что этот пациент кое-чем отличался от других. Эрик лежал, не двигаясь Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, следя за ним со сдержанной враждебностью.

– Вы доктор Бари? – осторожно спросил он.

Этьен немного улыбнулся в символ доказательства.

– Почему вы мне помогаете?

– Я доктор, – растолковал Этьен с нежным терпением, которого я от него никак не ждала. – Мой долг – помогать тем, кому требуется моя помощь. Ты вел себя очень храбро, Эрик Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава. Я дам для тебя кое-что, и ты сможешь уснуть.

К моему изумлению и облегчению, Эрик испил лечущее средство без возражений, и через пару минут его дыхание стало ровненьким, а глаза утомилось закрылись. Этьен закрыл сумку и смотрел на лицо на подушке. Сейчас, когда он скинул маску Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава проф плюсы, я прочитала в его очах шокированную жалость и неверие. Он рассеянно взял меня за руку.

– Никогда ничего подобного не лицезрел, – медлительно произнес он. – Это не просто уродство… это практически, как…– он замолчал, ища необходимое слово, пытаясь ухватить идею, находившуюся за пределами способностей его острого ума, и Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава я вдруг ощутила глубочайшее огорчение человека, неспособного в момент внутреннего озарения выйти за границы имеющихся знаний и понятий. – Ламарк обусловил два закона, управляющих переходом жизни на более высочайшие уровни, – пробормотал он для себя под нос. – Может быть ли, чтоб существовал и другой определяющий фактор – спонтанное изменение актуальной формы?

Его Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава мысли были очевидно за пределами моего осознания, и минутку спустя он махнул рукою на пробы выразить их и обнял меня.

– Не могу оправдать обитателей деревни, но, по последней мере, сейчас я их понимаю. Мадлен, ты не можешь и далее прятать его в доме. После чего они не оставят тебя в покое. Ради Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава его же блага ты должна позволить мне поместить его в неопасное место.

–Учреждение… безумный дом? – я закрыла лицо руками, но Этьен мягко отвел их в стороны и принудил меня поглядеть на него.

– Ты должна признать правду, дорогая моя. Ты не можешь больше держать его в 4 стенках. Я слышал довольно Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, чтоб осознать, что он уже не подчиняется для тебя. Может быть, обитатели деревни и правы, что страшатся его, может быть, нет, но, куда бы ты ни увезла его, всюду будет то же самое – ненависть, преследования… насилие. В сей раз погибла собака, в последующий раз это будешь ты. Ты должна Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава мыслить о своей безопасности… о своем здравом уме.

– Здравом уме? – нехотя шепнула я.

Он темно покачал головой.

– Сейчас вечерком ко мне пришла Мари Перро. Она очень волновалась о для тебя, Мадлен, и просила меня зайти поглядеть тебя. С чего бы еще, по-твоему, я заявился сюда Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава без приглашения?

Я пробовала отвернуться, но он изловил меня за руку.

– Я не собираюсь стоять в стороне и глядеть, как ты сходишь с мозга, из-за некий ошибки природы. Мне жалко малыша, но я ничего не могу для него сделать, не считая как убрать подальше от несведущей толпы.

– Этьен…

– Нет… выслушай меня Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, просто выслушай! Дай мне это устроить, тогда и мы уедем отсюда, туда, где тебя никто не знает, где ты сможешь все запамятовать. Я люблю тебя, Мадлен, и знаю, что ты любишь меня. Ничто не мешает нам выстроить нашу жизнь совместно, когда ты избавишься от этого страшного бремени Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава.

Эрик шевельнулся на софе и застонал во сне.

– Он нас не слышит? – испуганно спросила я.

– Меня бы очень изумило, если б слышал. Я отдал ему довольно опия, чтоб он проспал целые день.

И все равно я не могла успокоиться. Забрав его шапку и сумку, я вывела его в вестибюль и закрыла Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава за собой дверь. Там я дала ему его вещи и попросила уйти.

– Мадлен, – вздохнул он. – Ты меня совсем не слушала.

– О нет, я слушала, – грустно ответила я. – Я слушала, и я все сообразила… и я решила. Если я сделаю, как ты предлагаешь, когда-нибудь я возненавижу Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава себя – а с течением времени возненавижу и тебя. Уезжай из Бошервилля, Этьен… уезжай и забудь обо мне. Это все, что для тебя остается, так как я не брошу собственного малыша. Даже ради тебя.

Он смотрел на меня в отчаянии.

– Акушерка не имела права оставлять ему жизнь, – со злобой произнес Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава он. – Если б я воспринимал роды, он у меня бы и вздоха не сделал.

Я слабо улыбнулась и дотронулась до его руки.

– Ты бы не сделал этого, Этьен. Ты бы выручил его точно так же, как выручил только-только. Ты – неплохой католик.

– Но нехороший доктор, – темно ответил он. – Нехороший доктор Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава и полный дурачина.

Я промолчала. Он с достоинством надел шапку и открыл дверь.

– В конце месяца я возвращаюсь в Париж, – решительно объявил он. – Если передумаешь – ты знаешь, где меня отыскать.

– Я не передумаю.

Он протянул руку и лаского прикоснулся к моей щеке.

– Да, – грустно произнес он. – Я знаю Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, что ты не передумаешь.

Еще мгновенье он с сожалением смотрел на меня, а позже ушел, не оглядываясь, прочь по садовой дорожке меж качающимися на ветру буками. Когда я закрывала дверь, в очах у меня стояли слезы, но я двигалась уверенно и решительно, больше не вела себя, как лунатика в трансе. Сон завершился Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, я пробудилась.

Возвратившись в гостиную, я накрыла Эрика одеялом. Он не шевелился, и я решила, что он прочно дремлет. И когда я смотрела на него, на меня вдруг нахлынуло странноватое спокойствие, необычное чувство покорности судьбе. В первый раз с его рождения я была в мире с самой Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава собой. Я подняла фигурку пастушка с кресла, где уронила ее в испуге, и флегмантично поставила на каминную полку, где ей самое место. У меня был только один ребенок. Мой единственный ребенок, которому я искалечила сознание, то и дело разбивала сердечко, привязанность которого я отторгала. Но я не желала его Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава погибели. И я не желала, чтоб его заперли в безумном доме. Я не желала этого, так как обожала его. Обожала больше Этьена, и сейчас, наконец, больше самой себя. Я поглядела в зеркало в моей комнате и в первый раз увидела в нем не капризное, балованное дитя, сетующее на беспощадность судьбы Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, а взрослую, уверенную внутри себя даму. Еще не поздно было все поправить. Я не допущу, чтоб было поздно. Завтра у него на очах я соберу все маски и брошу их в огнь.

Солнце разбудило меня, лаского лаская лицо. Резко вскочив, я поглядела на часы и с беспокойством Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава отметила, что уже позже утро. Вчера я упала в кровать, как измученный пловец, рвавшийся к дальнему берегу, и проспала мертвым сном практически двенадцать часов. Накинув на плечи халатик, я поторопилась в гостиную – томные шторы там все еще были задвинуты. И даже в темной полутьме я сходу сообразила, что в комнате пусто Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава.

– Эрик? – мой глас эхом отдавался в жутковатой тиши, и мои шаги, приглушенные комнатными туфлями, казались противоестественно звучными, когда я ринулась ввысь по лестнице. – Эрик, где же ты?

Когда я отворила дверь его комнаты, лучи резкого, броского света стукнули по очам, заставив с кликом прикрыть их рукою. Через Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава несколько мгновений я различила источник этого ожесточенного света – его необычную коллекцию зеркал. Расположенные под различными углами вокруг останков разбитого пастушка, они делали целый лабиринт сумрачных картин, при виде которого, у меня перехватило дыхание. Окруженная солнечным светом, я опустилась на колени у алтаря детского воображения, и глупо смотрела на послание, такое Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава прямое и ясное, как будто его написали на стекле кровью. Я рассмотрела, что статуэтка не была разбита в гневе – ее аккуратненько разобрали стеклорезом, с хирургической точностью, так что голова, руки и ноги остались целы. Я смотрела на итог этой экзекуции, расчлененное тело, которое оставалось только похоронить.

Я все стояла на коленях Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, и меня окружали малочисленные его сокровища… строительная библиотека отца, шкаф, забитый нотными текстами, сундук, полный странноватых волшебных устройств. Скрипка, которую я отдала ему в три года, валялась, позабытая и заброшенная, у подножия кровати. Я сообразила, что он ничего не взял с собой в свое отчаянное бегство из дома Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава. И я знала, не смотря, что кошелек лежал нетронутым на комоде в моей комнате. Этот сумрачный жест детского самопожертвования показал мне, сколько боли он вынес, сколько томных мыслей передумал перед этим последним актом отчаяния. Я отдала ему жизнь, и сейчас он решил, что больше ему ничего от Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава меня не надо. И в могильной тиши этой комнаты, залитой солнечным светом, в моих ушах отдавались похоронным гулом его последние, непроизнесенные слова. Забудь меня…

Часть 2-ая. Эрик (1840 – 1843).

Я помню, была полностью глухая, темная ночь, когда я сбежал из дома в Бошервилле. Луна не светила, и когда я продирался через густой Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава подлесок березово-соснового леса Румар, пучки иголок искололи мне руки. Обычно я не был таким неловким, но тогда в голове клубились пары опия, и я пару раз спотыкнулся и свалился. От напряжения рана под ребрами снова начала кровоточить, я ощущал, как теплое и липкое просачивается под сорочкой, но Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава не останавливался. Я просто продолжал двигаться – будто бы моя жизнь зависела от этого отчаянного, невразумительного бегства – не зная, куда и для чего я бегу. Меня больше не страшила мгла; я издавна уже научился ценить эту нежную заавесь, скрывавшую меня от ненавидящих глаз. Я перевоплотился в ночную тварь, незримо скользящую Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава меж черных теней леса, раскрывая изумительные потаенны природы, пока любители резкого дневного света сладко спали в собственных постелях. Я был ночной тварью, как какой-либо барсук. И, как барсук, я знал, что мой единственный неприятель – человек.

У меня не было плана, не было определенных мыслей, только глубочайшее, подсознательное желание Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава убраться как можно далее от дома мамы. Погибель Саши ясно показала мне, что, пока я остаюсь в доме, мамы будет грозить опасность. Пока я лежал на софе, одурманенный наркотиком, передо мной раскрылись две способности. Можно было позволить им запереть меня в этом страшном доме для безумных, либо бежать. Я Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава предпочел бежать.

На рассвете я отыскал ручей, напился воды и соорудил для себя шалаш из веток и заиндевевших листьев. Это был, естественно, далековато не дворец, достойный уважающего себя конструктора, но, по последней мере, он защищал от режущего ветра морозной нормандской весны. Достроив его, я заполз вовнутрь и пролежал там, пока солнце Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава вставало и садилось опять и опять. Я был так измучен, что боль в ране не помешала бы мне уснуть. Другая боль не давала закрыть глаза – боль, причиненная словами, ранящими поглубже железного клинка. Ошибка природы. Страшное бремя. Туда, где ты сможешь все запамятовать. Я задумывался о собственной мамы. С стршной ясностью Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава я представлял для себя ее облегчение, когда она увидит, что меня нет, и как доктор Бари станет утешать ее в собственной обыкновенной разумной и удобной манере, в глубине души радуясь, что ему так подфартило. Сейчас она свободна. Они уедут туда, где никто не знает ее, где она сумеет Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава запамятовать меня и будет счастлива. Я вожделел ей счастья. Она была так великолепна, когда улыбалась фарфоровому пастушку. Вот для чего я принудил его петь для нее – чтоб она была счастлива и улыбалась, и не отослала меня в безумный дом. Я совсем не желал, чтоб она помешалась. Когда Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава она принялась качать пустую колыбель в мансарде, я ужаснулся, что ее тоже отошлют в то ужасное место, о котором она гласила. Так что я собрался сделать так, чтоб все оставили нас одних. Отец Мансар, доктор Бари, мадемуазель Перро… я всех их принудил пропасть, 1-го за другим. Я все, что угодно мог Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава вынудить пропасть, если б возжелал… Все, не считая моего лица.

Даже в самых ранешних моих мемуарах мама всегда оставалась прохладной и отстраненной, как будто чудная, дальная звезда, до которой я не мог достать. Кажется, я с самого рождения знал, что не должен дотрагиваться к ней, но очень нескоро Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава я угадал причину ее ненависти и омерзения. Даже, когда она подтащила меня к зеркалу и показала мне мое собственное лицо, я сначала ничего не сообразил. Я поразмыслил, что стршная тварь в зеркале была каким-то чудовищем из ночного ужаса, посланным наказать меня за непослушание, и достаточно длительно не решался снять маску Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, опасаясь, что оно явится опять. Правда открылась мне не сходу, и потихоньку начиная обдумывать ее, я развил внутри себя ненормальную увлеченность зеркалами. Начав играть с ожесточенными кусками стекла, я открыл, что их можно искривлять, заставляя демонстрировать другим иллюзии того же ужаса, какой они демонстрировали мне. Мое увлечение иллюзиями Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава раздражало мама. Она произнесла, что это больной каприз, и что, если я не откажусь от него и не обращу мысли к Богу, то непременно сойду с разума. Мне всегда гласили обращать мысли к Богу, будто бы я был каким-то в особенности злостным созданием, которому выпала двойная порция смертного Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава греха. По сути, я был от всей души верующим и послушливым долгу небольшим католиком… пока не вызнал, что у животных нет души. Я не помню, что вышло, когда мне это растолковали. Не знаю, что я такового сделал, что отец Мансар решил провести экзорцизм – видимо, что-то ужасное! Знаю только Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, что после чего ужасного ритуала я сообразил, что терпеть не могу священника, и Бога тоже… Бога, отказавшего моему единственному другу в жизни после погибели. Почему у людей, полных ненависти, есть души, а мою драгоценную Сашу сожрут червяки, и она перевоплотится в останки, как будто никогда и не была? Я Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава не мог вынести, когда мне произнесли, что мы расстанемся с ней навечно.

Саша! Сколько себя помню, она всегда была рядом, теплое, комфортное, доброе создание, она никогда не отворачивалась от меня. Она смотрела на мое лицо без всякой маски и лизала мою нагую щеку широким розовым языком. Она позволяла Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава мне целовать ее в гладкую, мягенькую голову, а время от времени, когда я работал, она толкала носом мою руку, требуя ласки. И когда она лежала у моих ног, и ее дивная золотистая шерсть была заляпана грязюкой, я поклялся отомстить всему людскому роду за это убийство, которое, по моей вере, даже не Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава стоило исповеди. В ночь, когда погибла Саша, я научился ненависти. Тогда я впервой в жизни ощутил страстную жажду крови, неподвластное разуму рвение убивать… убивать… убивать! Впервой… но не в последний.

В груде листьев было страшно холодно, и мое дрожащее дыхание испускало в сыром воздухе облачка пара. В застывшей, покрытой Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава инеем травке под головой деловито трудился паук. Мадемуазель Перро страшилась пауков. В один прекрасный момент я посадил паука на ее шаль – он был на уникальность большой и неприятный, совершенно не как этот – ее визг было жутко слушать. Мама не страшилась пауков, но все равно терпеть не могла их – как Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава и все отвратительные, уродливые сотворения. Если мне попадался в доме паук, я старался спасти его, пока она не раздавила его метлой. Время от времени мне снилось, что я сам паук и испуганно ищу какую-нибудь черную норку, где меня не отыщут беспощадные люди. Мне снилось, что я плету Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава огромную, липкую сеть, способную поглотить всех людей, которые кидали нам в окна камешки и орали всякие мерзости. Во тьме я выпускал длиннющую, шелковую нить и услаждался их беспомощностью, до того как обездвиживать их одним укусом. Я нередко задумывался, что будь я пауком, я был бы по-настоящему счастлив. Даже у Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава паука есть право на дружбу и любовь.

Голод, в конце концов, изгнал меня из укрытия, мне пришлось пробираться через густой лес, двигаясь ночкой, отдыхая деньком. Ироническая причуда судьбы одарила меня поразительной способностью к заживлению, и ножевая рана равномерно затянулась бурой коркой, так что я отважился снять перевязку доктора Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава Бари. Его опытная работа не допустила инфецирования. Может быть, он выручил мне жизнь, но я никак не ощущал благодарность, по сути, бывало и так, что я больше всего не мог терпеть его конкретно за этот единственный акт жалости.

Я смутно додумывался, что лес выведет меня дорогу в Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава Кантелё. Инстинкт повелел мне скрываться от людей, но, по мере того, как нарастал голод, этот инстинкт ослабевал с каждым деньком. Моя одежка изорвалась и перепачкалась, липла ко мне мокроватыми лохмотьями после стольких ночей, проведенных на земле, но еще ужаснее был ожесточенный голод. Я не привык голодовать. Мама, как сумасшедшая, старалась Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава подкармливать меня так, чтоб я не напоминал ей ходячий скелет, и всегда впихивала в меня устрашающее количество различных блюд. Меня закармливали практически что силой; мама будто бы пробовала искупить некий пробел тут в прошедшем, что-то, заставлявшее ее испытывать чувство вины. Я в очень ранешном возрасте развил редкостную Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава ловкость рук, просто для того, чтоб передавать лишнюю пищу под стол Саше, и Рай тогда представлялся мне местом, где больше никогда не придется есть. Только сейчас я сообразил, что такое дохнуть с голоду. Около недели я только пил воду, и отчаяние породило странноватое легкомыслие, так что я стал находить возможность возвратиться Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава в цивилизованный мир.

В очередной раз сгустилась тьма, и я рискнул покинуть лес и выйти на дорогу, где приглашающе посверкивали огни. Огни означали людей, а там, где есть люди, можно украсть пищу. Пошатываясь, я дотащился до группы палаток и фургонов, поставленных на широком пустыре у края леса.

Цыгане Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава! Я не много что знал об этом загадочном народе, только стршные вещи, подхваченные из обрывков дискуссий меж мамой и мадемуазель Перро. Они – язычники (в устах мамы это было самое ужасное грех, какое только можно вообразить), они воруют деток (в особенности, деток, которые плохо едят – с осуждающим взором в мою сторону Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава), они – немытые бродяги, беспринципиальные бандиты, которым никак нельзя позволять селиться поблизости от солидный людей. В-общем, что-то вроде пауков. Мама не одобряла их, этого было довольно, чтоб я ощущал некоторое потаенное размещение к этим изгоям из общества. Но, невзирая на это, я был полон ужаса, когда с Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава опаской пробрался в лагерь. К шесту во внутреннем круге поселения были привязаны несколько лошадок, их краса и тепло одномоментно возвратили мне решимость. Я протянул руку погладить ласковый, бархатный нос, но это было ошибкой – лошадка нервно фыркнула при прикосновении чужака, и мирные животные на привязи забеспокоились.

Тотчас же залаяла собака, мужской Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава глас сурово заорал, что кто-то лезет к лошадям. В один момент со всех боков появились фонари. Подсознательно я свалился на землю и закрыл руками лицо, ждя побоев. Меня схватили за плечи и поволокли по заиндевелой, покрытой листьями земле к большенному костру, полыхавшему в ясной вешней ночи. И там меня Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава бросили к ногам низкого человечка с темными, как смоль усами и единственной золотой серьгой в ухе, который неласково ткнул меня ногой.

– Вставай-ка! – расслабленно отдал приказ он.

Я кое-как поднялся на ноги и затравленно осмотрелся, ища способности бежать, но сходу увидел, что меня окружили со всех боков.

– Ты Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава знаешь, что мы делаем с ворами? – спросил мужик. – Малеханькими воришками, которые не хотят показать лицо? Мы жарим их, как ежей, а позже… – он наклонил ко мне свое смуглое худенькое лицо, – а позже мы едим их!

У меня не было обстоятельств не веровать ему, и мой испуганный Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава вскрик вызвал бурю экзальтированного смеха.

– Для тебя лучше показать лицо, – тихо продолжал человек, – если не хочешь оказаться на костре.

Я в страхе вцепился в маску, лицезрев на лицах вокруг, окрашенных розовым в свете костра, жгучее любопытство.

– Да отпусти ты его! – произнесла дама в цветастой юбке. – Судя по его виду, бедняжка Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава погибает с голоду. Посмотри на его руки – прямо, как палочки. Дай ему пищи и отпусти, в конце концов, он ничего отвратительного нам не сделал.

– Откуда ты знаешь, что он ничего отвратительного не сделал? – проорал мужик у меня за спиной. – Мы же не доверяем горгио! Подлым горгио! Чего ради он Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава болтался у лошадок? Поначалу стоило бы выкрутить его кармашки и поглядеть, не украл ли чего?

– И снять с него маску!

– Да… снять с него маску!

Их клики казались мне каким-то странноватым пением, меня толкали от 1-го к другому вокруг костра, а я все пробовал удержать маску.

– Сними маску, дорогуша, дай Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава нам посмотреть на тебя.

Кто-то коснулся моих висков, и я завизжал и дико забился.

– Нет, нет! Прошу вас, не нужно… умоляю вас!

– Только послушайте! Гласит, прямо как великодушный!

– Может, это царевич из Бурбонов выпал из кареты?

Вокруг раскатился новый взрыв смеха.

– Означает, голубая кровь, дорогуша? Может Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава, вскроем для тебя вены и поглядим?

Мне завели руки за спину, я гневно вырывался. Мощная рука подцепила маску под подбородком и сорвала ее. И сходу наступила могильная тишь, только кто-то один звучно выругался по-цыгански. В стршном молчании все они уставились на меня, на их лицах были написаны самые различные Часть третья. Джованни (1844 – 1846). 5 глава чувства от полного неверия до ужаса.


chast-vtoraya-ronuin-1270-1273-godi-3-glava.html
chast-vtoraya-ronuin-1270-1273-godi-8-glava.html
chast-vtoraya-sharik-poiski-v-krapivin-belij-sharik-matrosa-vilsona.html